Малые
народы Сибири > Народы
Дальнего Востока > Эвенки
Народ Эвенки
Эвенки - кочевой народ тунгусского происхождения. Небольшие группы эвенков
кочевали в бассейне реки Амур с середины XIX века. В 1860-х годах часть их переселилась
с материка на остров Сахалин. На острове эвенки проживали в бассейне реки Тымь,
на восточном побережье в Александровском и Корсаковском округах. Зимой держались
ближе и западному побережью, в начале лета выходили к морю, а к августу переходили
на восточное побережье, где запасали юколу.
Образ жизни и многие элементы культуры были аналогичны культуре уильта.
В 1926 году на Сахалине было зарегистрирована сто шестьдесят эвенков, живших
двумя разобщёнными группами на западном и восточном побережья Северного Сахалина,
в 2002 году - около двухсот сорока человек.
Традиционная одежда эвенков
В отличие от айнов и нивхов,
у эвенков, как и у других оленеводческих народов, была широко распространена
одежда из кожи и шкур оленя. Высоко ценился осенний мех дикого оленя, из которого
шился весь комплект зимней одежды: шубы, шапки, ноговицы, обувь, рукавицы. Шкуры
сшивали нитками из сухожилий с ног и спины оленя. Из мягкой ровдуги (хорошо
выделанной кожи оленя без ворса) шили летнюю обувь, пояса, перчатки, сумки.
Для промысловой одежды и обуви использовали шкуры морских животных. Традиционно
повседневную одежду шили из рыбьей кожи, но в XIX веке получила распространение
одежда из покупных тканей.
Головной убор охотника на морского зверя
В покрое одежды присутствуют два типа: распашные левопалые халаты (характерные
для народов Амуро-Сахалинского региона) и цельнокроеные, с вшивными рукавами.
Одежду и бытовые изделия украшали вышивкой, основным мотивом которой были геометрические
узоры с элементами зооморфного, антропоморфного и растительного орнаментов.
Шкуры оленя разной степени обработки имели широкое применение в быту. Их использовали
в качестве покрышек чума и постелей, для изготовления ковриков, сумок, амулетов.
Камусом (мехом с нижней части ног оленя) подбивали лыжи.
Коренные народы Восточной Сибири дали много пищи для размышлений социальным
теоретикам, когда дело дошло до изучения пространства и социальных изменений.
Фридрих Энгельс (1902) смоделировал свои обобщения о социальной сложности и
структуре семьи частично на основе этнографии гиляков. Работы Широкогорофта
о ритуалах тунгусов (ороченских эвенков), опубликованные на английском языке,
стали одной из основных классических работ по сравнительному изучению идентичности,
шаманизма, а для приверженцев эволюционизма - примитивных форм религии.
Революция в России, Гражданская война, Вторая мировая война, а затем и холодная
война заморозили этот евразийский межкультурный диалог, так что ороченские эвенки
остались в сознании большинства людей цитируемым классическим языком, представляющим
определенный «психо-ментальный комплекс» и этап социальной эволюции.
В русскоязычной литературе стратегическое и провокационное использование советскими
этнографами «совершенного этнографического прошлого» утвердило в сознании
большинства людей представление о том, что «первобытнообщинные» формы
адаптации были аспектами культурного наследия эвенков, а не живой формой адаптивного
поведения.
Вашему вниманию предлагаем описание жизненной стратегии ороченских эвенков
и их активное взаимодействие с землёй. Мы рассмотрим, как охотники и оленеводы-ороченцы-эвенки
продолжают пользоваться ресурсами, которые даёт тайга во многом так же, как
они это делали в историческом прошлом. Вполне возможно, что некоторые из этих
практик указывают на универсальную преемственность в том, как люди повсюду строят
себе чумы в условиях бореальной тайги.
Эти наблюдения помогают интерпретировать культурные слои, найденные в местах,
которые российские археологи определяют как стоянки эпохи позднего неолита,
что позволяет предположить, что в 7-м тысячелетии до н.э. произошли радикальные
изменения в социальной структуре (здесь мы обратим ваше внимание на то, что
неолит в Сибири, в отличие от Европы, ассоциируется с производством керамики.)
Таким образом, цель нашего исследования - понять, как любое охотничье общество
может радикально изменить свою социальную структуру и поведение. В частности,
как охотники строят себе дома и как их повседневные действия оставляют отпечаток
на окружающей среде. Для примера приведём этноархакологическую модель структуры
летнего стойбища с целью определения типичных зон активности, которые являются
результатом повседневной жизнедеятельности. Они включают в себя работу с останками
животных (лосей, диких оленей, куропаток), приготовление пищи, работу с деревом,
создание условий для жизни, состоящих из временных или среднесрочных жилищ и
складов, а также обработку лугов с контролируемым выжиганием леса и подлеска.
В научных кругах давно существует дискуссия о том, что эвенкийская культура
«исчезла», была уничтожена или была переписана в результате многих
десятилетий промышленного развития и реструктуризации в регионе. Мы бы хотели
рассказать о том, как ресурсы, накопленные в результате постсоветской деиндустриализации,
позволили эвенкам создать сложный таёжный образ жизни, построенный с использованием
современной одежды, пластика и шкур копытных животных. Постсоциалистический
коллапс создал благоприятные изменения в окружающей среде, которые, возможно,
не имеют ничего общего с древними климатическими изменениями, но, тем не менее,
представляют собой интересный этап для изучения того, как охотники приспосабливаются.
Народная архитектура охотников эвенков, как и у любого другого народа, зависит
от их способности получать доступ к определенным материалам, в данном случае
к покрытию жилья. Ученые считают, что постсоциализм позволил эвенкам и другим
народам Сибири позволить себе роскошь создавать чумы и жильё временного
характера, которые, хотя и являются «нетрадиционными», тем не менее
несут на себе отпечаток таёжной жизни.
Исследования катангских эвенков в 2002 году нарушили многолетнюю традицию советской
этнографии описывать идеальный тип охотничьего общества XIX века на основе фрагментов,
наблюдаемых в настоящее время. В своей работе эвенки и другие семьи со смешанной
кровью «упорядочивают» свой мир, используя определенные приёмы, которые
обеспечивают максимальную гибкость и использование местных материалов, что она
называет «эффективностью» («достатком»). В конце советского
периода подобная эклектика привела к тому, что было задокументировано множество
форм гибридной архитектуры у эвенков - начиная от бревенчатой хижины, построенной
в виде палатки, и заканчивая скромной палкой, поставленной определенным образом,
чтобы превратить близлежащие деревья в импровизированное складское помещение. Работа американского исследователя Моргана, посвящённая домашней жизни североамериканских
аборигенов, даёт нам увлекательный обзор того, как зоны активности постепенно
превращались в отдельные помещения и комнаты внутри вигвамов. Он рассматривал
усложнение построенных конструкций вигвамов как признак роста культуры по мере
перехода от варварства к цивилизации. Теперь мы знаем, что невежливо использовать
такие оценочные термины, как "варварство", когда речь заходит о культуре,
но, тем не менее, описания строительства у эвенков, а возможно, и у других охотничьих
народов, как правило, делает акцент на достигнутых формах чумов, а не на процессе
подбора материалов для изготовления жилищ. Когда речь заходит о гибридных конструктивных
формах, например, о конусообразных домиках из пластиковой плёнки, возникает
большой соблазн оценить их как пренебрежение культурным идеалом, а не как искусную
адаптацию той же архитектурной интуиции к новым материалам. Каталоги строительных
форм имеют своё место. Однако задача антрополога - говорить о культуре в движении
и в настоящем.
|